Первые пять листов в коллекции.
+ два гостя.

Когда человек впервые покупает не репродукцию, а оригинал — он чаще всего покупает не то, что хочет, а то, что не страшно. То есть берёт самое дешёвое, чтобы «попробовать». Или, наоборот, самое дорогое, чтобы «уже сразу». Оба варианта неправильные, и я расскажу почему.

Коллекция — это не складирование. Это собранные вместе работы, которые продолжают разговаривать друг с другом, когда тебя нет в комнате. Если повесить пять листов с одной техникой, одним автором и одним сюжетом — они начинают давить. Если пять разных без логики — они начинают спорить и заставляют выбирать любимчика. А хочется, чтобы между ними был общий язык, но разные акценты.

Поэтому я предлагаю не «пять работ от 5 000 до 12 000 ₽». Я предлагаю пять разных техник в одной палитре. Каждая раскрывает одну сторону того, что вообще такое «авторская графика». А вместе они дают вам не подборку — а пять разных способов смотреть на одно и то же.

Принципы выбора (5 штук)

Один. Не покупать у художника, который скоро будет стоить в десять раз дороже. Покупать у художника, чьи листы вы хотите видеть на стене каждый день. Эти две вещи иногда совпадают, но это не цель.

Два. Брать разные техники. Литография, шелкография, офорт, линогравюра, гравюра на дереве, монотипия — это шесть разных языков. Если в коллекции три — у вас уже коллекция, а не «работы».

Три. Один лист должен быть «лёгкий», один — «трудный». Лёгкий — это куда взгляд возвращается, когда в комнате всё в порядке. Трудный — это куда смотришь, когда настроение нужно поменять. Без трудного коллекция превращается в декор.

Четыре. Знать имена. Не «помнить чтобы пересказать гостям», а понимать в одно предложение про каждого автора. Иначе у вас не пять работ, а пять картинок.

Пять. Подписать всё. У хорошей графики подпись карандашом — справа внизу. Цифры — слева. Если вы знаете это про свои листы — вы уже коллекционер, а не покупатель.

Пять конкретных листов

Я взял пять работ из нашего весеннего каталога. Не самых дешёвых и не самых дорогих — а тех, которые в сумме дают полную картину того, что сейчас происходит в петербургской печатной графике. Цена набора — ровно пятьдесят тысяч. Это не специально, но забавно.

Итого

Пять листов, пять авторов, пять разных техник: литография в три камня, литография серии, шелкография с found objects, шелкография с прошивкой, монотипия мастера. Сумма — ровно 50 000 ₽. Каждый лист подписан, пронумерован и приходит с сертификатом подлинности от издательства PRSTNK.

Этого набора хватит на одну приличную стену в комнате 18 квадратов. Развешивать лучше не сеткой, а свободно — два уровня по высоте, между листами 12–18 сантиметров. И не пытаться сделать симметрично. Пусть будет немного выше с одной стороны.

Если непонятно как — напишите нам в Telegram, пришлём схему развески под ваши размеры стены. Это бесплатно.

Мы встретились с Петром Швецовым в его мастерской на Васильевском острове — там, где много окон и пахнет скипидаром. На столе лежат три литографских камня, на стене — оттиск, который ещё не подписан. Швецов с 1992 года в Союзе художников, у него выставка в галерее Marina Gisich идёт второй месяц, а в Pro Arte только что закончился студенческий курс. Времени мало, но мы говорим час.

— Откуда взялись «болота»? Это серия, к которой возвращаешься уже больше двадцати лет.

Я ездил в детстве с родителями на дачу под Сестрорецком. Чтобы туда дойти от электрички, надо пройти через болото — там старая лесовозная дорога, по которой давно никто не ездит. И вот эти полтора километра, в любое время года, у меня уже накопились как фотобанк.

Болото — это место, где земля и небо договариваются. Все остальные пейзажи об одном из двух: или земля важнее (поле, лес), или небо важнее (море, горизонт). А в болоте они смешиваются — вода на поверхности отражает небо, и непонятно где что. И это, мне кажется, главное состояние Петербурга — отражённость.

— Литография в три камня — это сколько по времени?

Один лист — две недели. Один камень — один цвет. Сначала чёрный — это структура, скелет. Потом охра — это температура. Потом синий — это глубина. И всё это надо точно совмещать друг с другом, потому что если на полмиллиметра промахнулся — лист в брак. Из тиража в тридцать у меня обычно получается двадцать четыре, и плюс пять авторских.

— У тебя есть студенты в Pro Arte. Что ты им говоришь в первый день?

Что мы будем делать настоящие литографии, а не «современное искусство». Это разные вещи. Литография — это техника, у неё есть законы, и закон номер один: камень не врёт. Если ты намазал плохо — он напечатает плохо. Если ты намазал хорошо, но плита грязная — он напечатает грязно. У литографии нет режима «всё пойдёт», в отличие от диджитал.

— Что должно быть на стене у человека, который впервые покупает графику?

Не моё. (Смеётся.) Шутка. На самом деле — лист, в котором есть техника, которую этот человек может разглядеть. Если он смотрит и не понимает «а как это сделано» — он быстро потеряет интерес. А если он видит, как работает камень, или след резца на дереве, или штрих офорта — он будет смотреть. И со временем поймёт, что он смотрит не на «картинку», а на разговор человека с материалом.

— Если бы тебе пришлось повесить один свой лист — что бы это было?

«Северный гость». Он 2024 года, серия «Окна», лист 14 из 30. Там моя мама в красном свитере у кухонного окна. Кухня в нашей старой квартире на Васильевском, выходит во двор. Это литография в три камня, очень тёплая. Если бы у меня была одна стена и я мог взять одну работу — взял бы её. Не потому что лучшая, а потому что точная.

С Нестором Энгельке мы встретились в его мастерской на Лиговском — на втором этаже, над типографией, в комнате с большим столярным верстаком и десятью разнокалиберными топорами на стене. Они все наточены, но не блестят. Энгельке — архитектор по образованию, художник по выбору. С 2013 года — арт-группа «Север-7», с 2018 — «Общество вольных лесорубов». Его работы — в Anna Nova Gallery и в M HKA в Антверпене.

— Все думают, что когда ты режешь доску топором — это аффект. Что ты пришёл в мастерскую и в ярости начал.

Это не аффект. Это инструмент. У ксилографа есть штихель — узкий резец. У меня — топор. У штихеля свой ритм: маленькие, контролируемые движения, миллиметры. У топора — другой: широкий замах, удар, скол. Получается ритмический паттерн зарубок. Они выглядят грубо только на расстоянии метра. Если подойти ближе — там всё точно.

А аффект — это когда ты в гневе. У меня в работе нет гнева. Есть концентрация. Иногда час один скол. Иногда десять минут пятьдесят. Это не про эмоции, это про чувство дерева.

— А с чего вообще начинается «деревопись»?

С выбора доски. Это девять десятых работы. Я хожу по складам, по бывшим стройкам, по разваливающимся дачам. Ищу доску, у которой есть характер: где сучок, где трещина, где древесина в одном месте уплотнилась, а в другом потеряла прочность. Если доска одинаковая по всей плоскости — она мне не нужна, её не зачем резать. А если она живая — она сама подсказывает, где будет ритм.

— «Север-7» — что это сейчас? Многие думают, что группа закончилась.

«Север-7» — это не группа в смысле «мы все собираемся каждый четверг». Это договорённость между шестью художниками о том, что мы продолжаем смотреть друг на друга и иногда делаем общее. С 2013 года мы прошли через ММОМА, через Anna Nova, через выставку в M HKA в Антверпене. Сейчас все занимаются своими проектами, но в этом году собираемся делать большой проект про север Карелии. Это история не закончилась, она просто медленнее идёт.

— А «Общество вольных лесорубов»?

Это уже шире, чем «Север-7». Туда входят разные люди — не только художники, но и плотники, реставраторы, человек который занимается восстановлением старых деревенских церквей в Архангельской области. Общая идея — дерево как материал, у которого есть память. Мы не работаем со свежим деревом. Только с тем, у которого уже есть история.

— Что должен понимать человек, который впервые покупает твой лист?

Что это не картина, это след инструмента. Если он повесит на стену и через месяц перестанет замечать — значит, я не дорезал. Хорошая ксилография не отступает в фон. Она остаётся в комнате, как стул. Её замечают.