Сентябрь, ручная кладь

Сентябрь у меня получился дорожный: Лион, Лондон, Берлин. Звучит как маршрут человека, который едет смотреть искусство, и в Лондоне с Берлином в общем-то так и было. А в Лионе я просто гулял. Поэтому этот выпуск про город, ратушу из окна и вино с картинками на этикетках.

Через площадь опера. Снизу нормальный такой классический театр с музами на карнизе, а сверху на нём лежит огромный чёрный стеклянный свод. Это Жан Нувель, 1993 год: старые фасады оставил, а всё внутри и сверху построил заново. Ночью свод подсвечивают красным. Выглядит спорно, но немного пугающе.

Утро без плана: эспрессо на улице, а дальше куда ноги понесут.

Французский я начал учить где-то за полгода до поездки (ровно на месяц, дальше как-то не сложилось), так что в Лион приехал с уверенным словарным запасом уровня «бонжур, эспрессо, мерси». Ну и рискнул заказать эту чашку по-французски. И произошло невероятное: вопреки всем рассказам про французский снобизм мне ответили по-французски! Пришлось уже по-английски признаваться, что магия закончилась и к такому месяц обучения меня не готовил. Эспрессо, кстати, принесли (это слово мы с ними понимаем одинаково).

В Лионе ноги несут в основном вверх, потому что город стоит на холмах и любая прогулка рано или поздно превращается в лестницу. Зато наверху крыши, краны и охристые дома с зелёными ставнями.

А ещё тут есть проходы сквозь дома, трабули. Ныряешь в арку на одной улице, выныриваешь на другой. Внутри граффити, фонарь и ощущение, что ты сейчас зашёл куда-то не туда (зашёл куда надо).

Днём старые кварталы: красные дворы с круглыми башнями и улица Мерсьер, где столики стоят прямо на мостовой и официанты как-то между всеми лавируют.

Лион окружён Божоле и Бюже, и маленькие хозяйства, кажется, соревнуются, у кого этикетка больше похожа на картину. У игристого Montagnieu от Maison Bonnard голубая планета и тонкий графичный пейзаж. У божоле «Theia» Рафаэля Шопена девушка в платье в горошек держит над головой солнце, а на обороте даже адрес написан от руки.

Бутылку, правда, пришлось допить.

Дальше Лондон и Берлин, и там уже без отговорок, музеи были. А пока две работы из нашего каталога, которые подходят к дорожному выпуску лучше всего: Гарт Штапаков рисует города тушью прямо поверх старых географических карт.

Первый случайный привет от искусства в Лондоне был от Тони Макги. Я взял батч-брю в Hideaway, в наушниках играла «Coming Up Roses» Гарри Стайлса, пошёл гулять без всякого плана и через какое-то время уткнулся в двери галереи, откуда на меня смотрел обожаемый Дэвид Боуи. Это было почти первое, что я увидел, и всё как-то сложилось.

У Макги всё выстроено: свет, костюм, поза. Но люди на его фото при этом как будто просто стоят и думают о своём. И люди, которые гуляли по галерее, были будто продолжением этих фотографий: тёмные тренчи, осень, большие шарфы, то же самое «стою и думаю о своём». А потом мимо проехала машина, из окна торчали две собаки, такие же довольные, как я после вкусного батча из Йемена и пары кадров, которые погружают в какой-то свой, такой далёкий, но ещё ощущающийся мир.

Лондон в конце сентября: в одном кадре помещаются Биг-Бен, пара красных автобусов и человек двадцать на велосипедах, и всё это выглядит так, будто кто-то собрал город из юнитов учебника по английскому за пятый класс. Сначала даже немного не веришь, что он настоящий. Потом начинает моросить, совсем как в Петербурге, и сразу веришь.

Я не профессионал в искусстве. Но однажды увидел Ротко и понял, что мне жизненно необходимо попасть в какое-то сосредоточение его работ. Про выставку Ротко в Париже, наверное, расскажем отдельно, а пока зал с его картинами в Тейт Модерн (это те самые тёмные «Сиграмские» полотна: Ротко писал их для ресторана в Нью-Йорке, передумал и в итоге отдал Тейт).

Сам Тейт Модерн находится в бывшей электростанции на южном берегу Темзы, и внутри это до сих пор чувствуется: кирпич, бетон, огромный турбинный зал, через который проходишь, как через вокзал.

Я провёл там больше часа и, возможно, первый раз в жизни почувствовал физиологическое воздействие. Это сложно описать.

Мышцу, которая напрягается, когда касаешься чего-то большого. И сокращалась она так активно, что её хватило ещё и на Хёрста.

Ну и по дороге к Ротко и обратно была вся остальная коллекция Тейт: Уорхол, Рихтер, Малевич, Лихтенштейн, Хокни. Мозг это уже не обрабатывал, а вот телефон снимал исправно.

План был такой: Ротко в Тейт Модерн, Бэкон в Тейт Британ и Хёрст в Сохо. Но Ротко поглотил настолько, что для Бэкона в отделе мозга, отвечающем за обработку информации, места просто не осталось. Поэтому дальше был сразу Хёрст, его новые бабочки на выставке «Depictions» в галерее HENI.

Впечатление довольно странное, слегка удушающее. Рамки, цвет, симметрия, всё очень красиво и очень плотно. Мышца после Ротко ещё работала, так что я досмотрел до конца. Хотя сам по себе Хёрст, кажется, такого впечатления произвести бы не смог.

После Хёрста я пошёл в Сити, и он оказался совсем не таким, каким ты представляешь себе финансовый центр Европы. Между стеклянными башнями внезапно растут сады, и люди сидят в них с книжками так, будто никаких башен вокруг нет. Рядом старые кирпичные арки вокзалов, из-под которых по очереди выезжают красные автобусы. Лондон такой разный, что эти противоречия как будто, наоборот, собирают целостную картину.

А до Бэкона в Тейт Британ я в итоге так и не дошёл. В этот раз, по крайней мере. Но про это уже в Берлине.

После Тейт хочется предложить посмотреть на что-то такое же живое: например, Стас Казимов из нашего каталога. Петербуржец, участник арт-группы «Паразит», человек с главным принципом: «всё-печать». Он печатал на фаянсе, дереве, ткани и гофрокартоне.

Поездка в Берлин чудесным образом совпала с громкой выставкой: первой большой выставкой Каттелана в Германии. Проходит она в Новой национальной галерее, которую я помнил ещё по одной из прошлых поездок.

Каттелан производит интересное впечатление ещё до входа. Подходя к выставке, замечаешь скопление голубей на крыше, что для Берлина вполне себе норма. Но в какой-то момент замираешь, потому что замерло как будто бы всё, включая голубей. И только спустя мгновение понимаешь, что голуби это уже выставка.

А вход на выставку через Бранденбургские ворота, которые Каттелан специально построил, только уменьшенные и деревянные. Проходишь сквозь них, и ты уже внутри.

Гитлер, если честно, производит довольно странное и неудобное впечатление, и в какой-то момент понимаешь, что в этом и был план. Ты в центре Берлина, подходишь со спины, а там мальчик стоит на коленях и молится. Если не знать эту работу, то когда обходишь его и видишь лицо, это, наверное, не может не впечатлить. Но я её знал, поэтому просто стоял и с интересом пытался понять, чувствую ли я что-нибудь. И почувствовал примерно то же, что в одну из прошлых поездок, когда сидел где-то в центре Берлина и читал «Выбор» Эдит Эгер, как раз в то время, когда новости каждый день напоминали, что история никуда не делась. Вокруг обычный Берлин: кофе, велосипеды, немецкая речь за соседним столиком, а в книге совсем другой немецкий. И эти две картинки накладываются друг на друга, как двойная экспозиция, и прошлое вдруг оказывается совсем не прошлым. Перед этим мальчиком на коленях было то же самое: вроде музей, вроде всё давно, а на самом деле снова, и этот Гитлер как будто это подчёркивает. Немного не по себе.

А вот что подействовало на меня по-настоящему, так это мраморные тела. Их девять, они лежат в ряд под покрывалами, и всё это из каррарского мрамора. Работа называется «All», и сам Каттелан говорил, что это памятник смерти. Такие тела под простынями мы видим в новостях постоянно и уже как будто не замечаем, а тут они каменные, тяжёлые, и ни у кого нет имени.

И, кажется, понятно почему. С Гитлером весь смысл в том, чтобы обойти и удивиться, а если ты уже знаешь, чем кончится, то всё, второй раз не сработает. Ну как рилс, который один раз посмотрел. А с телами удивляться нечему и разгадывать нечего. В общем, это было единственное место, где Каттелан на минуту перестал быть инстаграмом.

В том же здании есть отдельный зал Рихтера, «100 работ для Берлина»: это работы, которые он передал Новой национальной галерее. Наконец можно выдохнуть: ни голубей, ни Гитлера, просто большие картины, в которые можно долго смотреть.

А потом спускаешься в постоянную экспозицию, видишь Ротко, Бэкона, Пикассо и понимаешь, что последние полчаса листал ленту модного инстаграма, где под каждым постом нужно прочитать описание, чтобы удостовериться, что ты в себе. А Ротко ничего объяснять не надо, он действует на тебя физически. Я уже писал про это в лондонской заметке: как будто в организме появляется новая мышца, которая напрягается, когда касаешься чего-то большого. Здесь она снова заработала.

…В кармане кресла лежал бортовой журнал, а на обложке крупно: «Nordost». Для немцев это просто «северо-восток», а для многих из нас это слово давно стало именем нарицательным. И мысли приходят быстрее, чем успеваешь сообразить, что это и правда просто северо-восток, ты в Берлине и всё совсем в другом контексте. А когда голова и так занята сложными ощущениями от Ротко, Бэкона, Хёрста и прочих больших художников, которых я наблюдал в этой поездке, последнее, чем хочется себя добивать, это мыслями, которые непроизвольно рождаются в голове. Так что журнал я отложил и стал читать про Ротко. И нашёл, что американский искусствовед Джеймс Элкинс написал целую книгу о людях, которые плачут перед картинами, и начинается она с капеллы Ротко в Хьюстоне, где годами копились записи в гостевых книгах. А сам Ротко говорил, что те, кто плачет перед его картинами, переживают то же, что и он, когда их писал. В общем, оказалось, что так он действует не только на меня.

И последнее. В Берлине через площадь от Новой национальной галереи находится Gemäldegalerie, Берлинская картинная галерея, это там, где «Нидерландские пословицы» Брейгеля. Стоит ли говорить, что я туда не дошёл? Собственно, как до Бэкона в Лондоне. Но Бэкон меня догнал, может, и с Брейгелем так выйдет: тем более в Милане сейчас большая выставка всей семьи Брейгелей. Так что, кажется, следующие заметки будут итальянскими.

А пока лица из нашего каталога. Юрий Штапаков, петербургский график и профессор печатной графики в Смольном, его работы есть в Русском музее и в библиотеке Эрмитажа.

У нас в каталоге две его монотипии и «Трибунал 24».