Лондон: новая мышца

Первый случайный привет от искусства в Лондоне был от Тони Макги. Я взял батч-брю в Hideaway, в наушниках играла «Coming Up Roses» Гарри Стайлса, пошёл гулять без всякого плана и через какое-то время уткнулся в двери галереи, откуда на меня смотрел обожаемый Дэвид Боуи. Это было почти первое, что я увидел, и всё как-то сложилось.

У Макги всё выстроено: свет, костюм, поза. Но люди на его фото при этом как будто просто стоят и думают о своём. И люди, которые гуляли по галерее, были будто продолжением этих фотографий: тёмные тренчи, осень, большие шарфы, то же самое «стою и думаю о своём». А потом мимо проехала машина, из окна торчали две собаки, такие же довольные, как я после вкусного батча из Йемена и пары кадров, которые погружают в какой-то свой, такой далёкий, но ещё ощущающийся мир.

Лондон в конце сентября — это когда в одном кадре помещаются Биг-Бен, пара красных автобусов и человек двадцать на велосипедах, и всё это выглядит так, будто кто-то собрал город из юнитов учебника по английскому за пятый класс. Сначала даже немного не веришь, что он настоящий. Потом начинает моросить, совсем как в Петербурге, и сразу веришь.

Я не профессионал в искусстве. Но однажды увидел Ротко и понял, что мне жизненно необходимо попасть в какое-то сосредоточение его работ. Про выставку Ротко в Париже, наверное, расскажем отдельно, а пока зал с его картинами в Тейт Модерн (это те самые тёмные «Сиграмские» полотна: Ротко писал их для ресторана в Нью-Йорке, передумал и в итоге отдал Тейт).

Сам Тейт Модерн — это бывшая электростанция на южном берегу Темзы, и внутри это до сих пор чувствуется: кирпич, бетон, огромный турбинный зал, через который проходишь, как через вокзал.

Я провёл там больше часа и, возможно, первый раз в жизни почувствовал физиологическое воздействие. Это сложно описать.

Мышцу, которая напрягается, когда касаешься чего-то большого. И сокращалась она так активно, что её хватило ещё и на Хёрста.

Ну и по дороге к Ротко и обратно была вся остальная коллекция Тейт: Уорхол, Рихтер, Малевич, Лихтенштейн, Хокни. Мозг это уже не обрабатывал, а вот телефон снимал исправно.

План был такой: Ротко в Тейт Модерн, Бэкон в Тейт Британ и Хёрст в Сохо. Но Ротко поглотил настолько, что для Бэкона в отделе мозга, отвечающем за обработку информации, места просто не осталось. Поэтому дальше был сразу Хёрст, его новые бабочки на выставке «Depictions» в галерее HENI.

Впечатление довольно странное, слегка удушающее. Рамки, цвет, симметрия, всё очень красиво и очень плотно. Мышца после Ротко ещё работала, так что я досмотрел до конца. Хотя сам по себе Хёрст, кажется, такого впечатления произвести бы не смог.

После Хёрста я пошёл в Сити, и он оказался совсем не таким, как в фильмах про банкиров. Между стеклянными башнями внезапно растут сады, и люди сидят в них с книжками так, будто никаких башен вокруг нет. Рядом старые кирпичные арки вокзалов, из-под которых по очереди выезжают красные автобусы. Лондон вообще такой: история и стекло стоят вплотную и как будто не особо друг другу мешают.

А до Бэкона в Тейт Британ я в итоге так и не дошёл. В этот раз, по крайней мере. Но про это уже в Берлине.

После Тейт хочется чего-то такого же живого, но поближе к дому. В нашем каталоге это Стас Казимов: петербуржец, участник легендарной арт-группы «Паразит» и человек, у которого главный принцип звучит как «всё — печать». Он печатал на фаянсе, дереве, ткани и гофрокартоне, а матрицей делает вообще всё, что попадётся под руку. Эти три листа — монотипия и линогравюра где-то между коллажем и живописью. Работы Казимова, между прочим, есть в Эрмитаже (а у нас — по 25 900, если что).