Берлин: тот же красный

Поездка в Берлин чудесным образом совпала с громкой выставкой: первой большой выставкой Каттелана в Германии. Проходит она в Новой национальной галерее, которую я помнил ещё по одной из прошлых поездок.

Каттелан производит интересное впечатление ещё до входа. Подходя к выставке, замечаешь скопление голубей на крыше, что для Берлина вполне себе норма. Но в какой-то момент замираешь, потому что замерло как будто бы всё, включая голубей. И только спустя мгновение понимаешь, что голуби это уже выставка.

А вход на выставку через Бранденбургские ворота, которые Каттелан специально построил, только уменьшенные и деревянные. Проходишь сквозь них, и ты уже внутри.

Гитлер, если честно, производит довольно странное и неудобное впечатление, и в какой-то момент понимаешь, что в этом и был план. Ты в центре Берлина, подходишь со спины, а там мальчик стоит на коленях и молится. Если не знать эту работу, то когда обходишь его и видишь лицо, это, наверное, не может не впечатлить. Но я её знал, поэтому просто стоял и с интересом пытался понять, чувствую ли я что-нибудь. И почувствовал примерно то же, что в одну из прошлых поездок, когда сидел где-то в центре Берлина и читал «Выбор» Эдит Эгер, как раз в то время, когда новости каждый день напоминали, что история никуда не делась. Вокруг обычный Берлин: кофе, велосипеды, немецкая речь за соседним столиком, а в книге совсем другой немецкий. И эти две картинки накладываются друг на друга, как двойная экспозиция, и прошлое вдруг оказывается совсем не прошлым. Перед этим мальчиком на коленях было то же самое: вроде музей, вроде всё давно, а на самом деле снова, и этот Гитлер как будто это подчёркивает. Немного не по себе.

А вот что подействовало на меня по-настоящему, так это мраморные тела. Их девять, они лежат в ряд под покрывалами, и всё это из каррарского мрамора. Работа называется «All», и сам Каттелан говорил, что это памятник смерти. Такие тела под простынями мы видим в новостях постоянно и уже как будто не замечаем, а тут они каменные, тяжёлые, и ни у кого нет имени.

И, кажется, понятно почему. С Гитлером весь смысл в том, чтобы обойти и удивиться, а если ты уже знаешь, чем кончится, то всё, второй раз не сработает. Ну как рилс, который один раз посмотрел. А с телами удивляться нечему и разгадывать нечего, они просто лежат. И чувствуешь это не головой, а как-то телом. В общем, это было единственное место, где Каттелан на минуту перестал быть инстаграмом и заговорил без подписи.

В том же здании есть отдельный зал Рихтера, «100 работ для Берлина»: это работы, которые он передал Новой национальной галерее. После Каттелана это как будто выдох: ни голубей, ни Гитлера, просто большие картины, в которые можно долго смотреть.

А потом спускаешься в постоянную экспозицию, видишь Ротко, Бэкона, Пикассо и понимаешь, что последние полчаса листал ленту модного инстаграма, где под каждым постом нужно прочитать описание, чтобы удостовериться, что ты в себе. А Ротко ничего объяснять не надо, он действует на тебя физически. Я уже писал про это в лондонской заметкеКак смотретьЛондон: новая мышцаВторая остановка сентябрьского маршрута. Случайный Боуи, час в зале Ротко, бабочки Хёрста и Бэкон, до которого я так и не дошёл.: как будто в организме появляется новая мышца, которая напрягается, когда касаешься чего-то большого. Здесь она снова заработала.

…В кармане кресла лежал бортовой журнал, а на обложке крупно: «Nordost». Для немцев это просто «северо-восток», а для многих из нас это слово давно стало именем нарицательным. И мысли приходят быстрее, чем успеваешь сообразить, что это и правда просто северо-восток, ты в Берлине и всё совсем в другом контексте. А когда голова и так занята сложными ощущениями от Ротко, Бэкона, Хёрста и прочих больших художников, которых я исследовал в этой поездке, последнее, чем хочется себя добивать, это мыслями, которые непроизвольно рождаются в голове. Так что журнал я отложил и стал читать про Ротко. И нашёл, что американский искусствовед Джеймс Элкинс написал целую книгу о людях, которые плачут перед картинами, и начинается она с капеллы Ротко в Хьюстоне, где годами копились записи в гостевых книгах. А сам Ротко говорил, что те, кто плачет перед его картинами, переживают то же, что и он, когда их писал. В общем, оказалось, что так он действует не только на меня.

И последнее. В Берлине через площадь от Новой национальной галереи находится Gemäldegalerie, Берлинская картинная галерея, это там, где «Нидерландские пословицы» Брейгеля. Стоит ли говорить, что я туда не дошёл? Собственно, как до Бэкона в Лондоне. Но Бэкон меня догнал, может, и с Брейгелем так выйдет: тем более в Милане сейчас большая выставка всей семьи Брейгелей. Так что, кажется, следующие заметки будут итальянскими.

А пока лица из нашего каталога. Юрий Штапаков, петербургский график и профессор печатной графики в Смольном, его работы есть в Русском музее и в библиотеке Эрмитажа.

У нас в каталоге две его монотипии и «Трибунал 24».